Валентин Александрович Серов Иван Иванович Шишкин Исаак Ильич Левитан Виктор Михайлович Васнецов Илья Ефимович Репин Алексей Кондратьевич Саврасов Василий Дмитриевич Поленов Василий Иванович Суриков Архип Иванович Куинджи Иван Николаевич Крамской Василий Григорьевич Перов Николай Николаевич Ге
 
Главная страница История ТПХВ Фотографии Книги Ссылки Статьи Художники:
Ге Н. Н.
Васнецов В. М.
Касаткин Н.А.
Крамской И. Н.
Куинджи А. И.
Левитан И. И.
Малютин С. В.
Мясоедов Г. Г.
Неврев Н. В.
Нестеров М. В.
Остроухов И. С.
Перов В. Г.
Петровичев П. И.
Поленов В. Д.
Похитонов И. П.
Прянишников И. М.
Репин И. Е.
Рябушкин А. П.
Савицкий К. А.
Саврасов А. К.
Серов В. А.
Степанов А. С.
Суриков В. И.
Туржанский Л. В.
Шишкин И. И.
Якоби В. И.
Ярошенко Н. А.

Об И.М. Бунакове

I

Живописца Бунакова, у кот[орого] я учился живописи, звали Иван Михайлович. В г. Чугуеве, в одном из центральных городов украинского военного поселения, «аракчеевщина» тогда процветала во всем блеске. И мне пришлось видеть ее и с положительных сторон. Сделано было много полезного и незаменимого: постройка целого каменного городка, с штукатуркой и росписью al fresco, насаждение кругом его лесов, проведение дорог, сооружение мостов и пр. Всем этим пользовались обыватели наравне и с другими плодами культуры: всякого рода ремесла имели целые деловые дворы — особо, сейчас же за чертой города. Деловые дворы были наполнены мастерскими. Столярни, слесарни, кузницы обслуживали главным образом казенные надобности начальников у[правления] в[оенного] п[оселения] и всего состава учреждения. Кроме администрации, особой заботой обставлен был Чугуевский уланский полк. Швальни, сапожные мастерские, оружейные — все делалось в деловом дворе. Начиная с белья, сукон и кончая саблями, киверами, мундштуками, пуговицами и шпорами для кавалеристов — все делалось дома. Кругом мастерских толстыми слоями валялись обрезки сукон, жести и всего, что отбрасывалось мастерами прямо из окон длинных фанерных казарм с черепичными крышами. Здесь я бегал еще босиком по двору, где легко было обрезать ногу об осколки и обрезки металлов.

В числе других мастерских была и живописная, где писались царские портреты для присутственных мест, образа и целые иконостасы для окрестных соборов. Были свои резчики, позолотчики, делались изящные богатые рамы и мебель всякого рода — все было свое.

Инструкторы, мастера, учителя учились в Москве и Петербурге. Их окружали ученики-«кантонисты», которым давали здесь первоначальное образование. Для более высокого курса развития был корпус топографов, где учились съемкам планов, черчению географических карт с раскрашиванием их акварелью.

Отец И.М. Бунакова, Мих[аил] Пав[лович], был иконописец старого стиля, он писал еще по левкасу яичными красками, покрывал свои образа густым слоем олифы, которую он особо варил и выглаживал уже ладонью по доске, сверх живописи. Олифа была крепка как янтарь и такого же цвета. Дядя Ив[ана] Мих[айловича] Бунакова, Ив[ан] Павл[ович] Бунаков, научился уже живописи в Москве и считался очень выдающимся мастером. Он и брат его Михаил — отец моего учителя, были начетчики; особенно Михаил. Он заинтересовался «раскольниками» и написал толстейшую книгу, которую все дополнял, будучи уже девяностолетним, и я сам видел, как он писал ее даже при [неразборчиво]. Он очень предан был православию. Иногда по воскресеньям он приходил к нам и вел с моей матерью б[ольшей] частью текстуально бесконечное объяснение святейшего писания. Местные образа в Осиновской церкви работы Ив[ана] П[авловича] Бунакова были превосходны; я не видал лучше этого Спасителя его работы. И вообще в Осиновской церкви — большие картины по стенам, копии с Исаакиевского собора. Я видал их в 1893 году еще совсем сохранившимися.

В Чугуеве было семь живописцев: трое Бунаковых, Шаманов, Треказов, Крайченко, Мяшин. Особенно выдающийся молодой талант был Леонтий Ив[анович] Персанов (об этом мною написан особый рассказ1, нек[оторые] из них — быв[шие] солдаты).

II

Теперь, припоминая беспристрастно, постигаю, что И.М. Бунаков был большой художник. Его небольшие по размеру портреты напоминали Гольбейна; он очень характерно ловил сходство и прекрасно заканчивал свои картончики. Это был брюнет, выше среднего роста, с черными магнетическими глазами, и в общем он очень похож был на Льва Толстого, когда тот был лет сорока. За мольбертом он сидел необыкновенно красиво — прямо и стройно, рука его ходила уверенно бойко по муштабелю и точно трогала самые тонкие места иконы; он был необычайно одарен, писал со страстью, и в тишине мастерской часто слышались его тихие отрывистые ахи, если тонкая колонковая кисть делала киксы от сотрясения треножки-мольберта.

Главная беда этого семейства была — затрата сердца к своим друзьям. По базарным дням с базара (недалеко) заходили к ним знакомые. Сейчас же на стол ставился графинчик водки, какая-нибудь закусочка (соленый огурчик), и начиналось угощение... Хозяина без всякой церемонии отвлекали от его работы; и он имел слабость не запрещать друзьям их ласковых приставаний... Один дед, то есть отец Бунакова, Михаил Павлович, сокрушался, проходя близко, и часто декламационно произносил с сочувствием, склоняя голову в сторону сына: «Ведь вот не дадут мысли совершенствоваться! Ох, ох, ох...» Но быстро водворялось веселье... Душою этого веселья была жена Ив[ана] Мих[айловича] — Наталия Мих[айловна]. Она запевала сейчас же любимую песенку: «Переходом чистым полем зацвели волошки...» и т. д. Это веселье начиналось иногда часов с десяти утра, да так и не прекращалось до сумерек, возрастая в подъеме веселья.

Однажды он водил нас рисовать с натуры: в воскресение с двенадцати часов дня мы прошли на выгон, где в это время (на «стойбе») коровы и лошадки стоят неподвижно около часу. Иван Михайлович рисовал с нами, и очень хорошо. Животные долго стоят неподвижно в это время.

III

Из ваших вопросов о влиянии профессоров на учеников можно думать, что вы признаете за ними огромное влияние, и такое или другое направление считаете в зависимости от профессоров; но в Академии худ[ожеств], как и во всех школах искусств, такой процесс развития молодежи случается очень редко, и едва ли об этом следует жалеть... Обыкновенно профессора, особенно посредственные преподаватели, добившиеся уже в [неразборчиво] своих стремлениях в искусстве к постоянному местечку профессора, очень холодно относятся к ученикам. Главная забота — поддержать свой авторитет — резать учеников на экзаменах: пусть они догадываются, что от них требуется. Обыкновенно эти преподаватели особенно избегают какой-нибудь близости к ученикам; и подъем общего движения дела считают чем-то постоянным (само собой идет).

И действительно: идет само собой. Собравшаяся до тесноты среда молодежи, пришедшая сюда по страсти к искусству, особенно относительная свобода выбора и средства — уже полна своеобразия и увлечений собственными вкусами и способностями, б[ольшей] ч[астью] независимыми от юных сил, органически проникнутых личными стремлениями. Единственная побудительная сила — любовь к искусству и ревность к товарищам, которые так неожиданно вылетают из среды талантов и как ракеты остаются перед жадными до новизны взорами товарищей. Вот постоянное и неустранимое воздействие к прогрессу в школах...

Выдающийся ученик увлекает товарищей; на их рисунки заглядываются соседи, а во время отдыха идут один за другим паломники; а за спинами некоторых не прекращается толпа...

На экзаменах, когда эскизы всех висят, развешанные служителями, собравшиеся смотреть номера по достоинству — тоже кучками толпятся перед листами композиций — более интересных — вот кто ведет молодежь; имена их скоро делаются известными всем классам. Короче — выдающиеся ученики же и ведут школу. В мое время самая большая толпа стояла перед эскизами Васнецова, Семирадского и немногих других.

И вот — живописец Иван Михайлович Бунаков, без всякого официального звания художника, был превосходный художник-живописец, равный Гольбейну. Его портреты: старика-отца, или полковника фон Гаккеля, его жены (Гаккель) и особенно портрет джигита-черкеса Хамзаева. (Об этом остался рассказ, как черкес позировал.)

Черкесы, уже в чине офицеров (из кадетских корпусов), прикомандировывались к каждому эскадрону кавалерийского полка по два. Они носили свой национальный костюм горцев. Шелка с затейливыми узорами, откидные рукава, блестящие позументы. Сбруя, седла [неразборчиво], стремена, все было настоящее, кавказское, кавказской стали, кавказской работы, кинжалы, шашки, патронташи, бурка, папаха — все эти предметы были последними словами искусства Дагестана, Чечни и прочих мест, столь прославленных Кавказом, который так долго не сдавался могущественной русской империи... На маневрах в Чугуеве, в присутствии кого-нибудь из царей, с горы, на Малиновский луг были прекрасно видны движения полков кавалерии, черкесы летали как мотыльки на своих кабардинцах. С высокой горы хорошо видны были все роды войск на огромном пространстве. Султанчики пик цветов полка были похожи на стаи птиц, летящих за полком, их трепет доносился к нам на гору по ветру.

Итак, черкес Хамзаев позировал И.М. Бунакову: целый летний день, без отдыха и без пищи, как героическая натура; он точно врос в пол... И когда портрет был кончен, он только зашатался, прежде чем переступить с места... Отошел на расстояние, чтобы видеть свой портрет, по-детски радостно улыбнулся во весь рот и произнес, лукаво подмигнув, скосив свой азиатский глаз в сторону: «Джигит Хамзай! Сколько волка ни корми — все в лес смотрит». Этим он выразил верность своему Кавказу. Мне особенно нравился портрет деда (отца Ивана Михайловича). Он мне представляется лучше Гольбейна — была в нем некоторая живая сдержанная размашистость кисти, особенно в усах, в бороде и волосах. Полковник фон Гаккель тоже был превосходен: почти в натур[альную] величину, был так сочно и свежо написан при тонкой законченности. В дамском портрете было много лакировки и желания приукрасить, он был несколько слащав и мало рельефен. Портретов И.М. Бунакова было много, но их уже трудно отыскать где-нибудь. Разоренные помещики бросали усадьбы и переезжали в города, оставляя все и не ценя самобытных произведений, которые презирались особенно богатыми, «образованными» людьми. Все это пропадало. Главным же губителем этих маленьких перлов были мухи. Вот и в семье Бунаковых от неряшливости в уборке посуды мух разводилось ужасающее множество. Входя в жилую половину, отворявшейся дверью, их подымалось со всех предметов — столов, стульев, даже с полу — такие шумящие тучи!.. Входящий был осыпан этими крылатыми до непроходимости: в глаза, лоб, руки, во все они массами стукались и черными пятнами разных форм сидели на стенах, столах и стульях, образах, картинах, окнах... Перлы скоро покрывались сплошь слоем широких точек — изображение исчезало совсем... Требовалось особого труда, уменья и терпенья, чтобы отмыть эти наслоения за многие времена. Особенно это развилось в Малиновке, куда мои Бунаковы переехали на лето для возобновления иконостаса...

В 1866 году я приезжал в Чугуев, уже пробыв три года в Академии художеств. Посетив Бунаковых, я написал тогда портрет Ив[ана] Мих[айловича] — голову на фоне белой стены (с подсинькой). Дед Мих[аил] Павло[вич] не переносил фонов других, кроме чистой умбры. Если он замечал на чьем бы то ни было портрете фон другими красками, он тотчас же вооружался и переписывал умброй. Так и на моем портрете с Ив[ана] Мих[айловича], я уже видел — фон был прописан умброй дедом.

Примечания

НБА АХ СССР, Архив Репина, II, А-4, К-4. Черновик. Автограф.

Датируется 1925—1926 годами на основе переписки Репина с С.Р. Эрнстом.

Публикуемые автобиографические заметки — черновик ответов Репина на вопросы Эрнста в связи с его работой над монографией «Илья Ефимович Репин», изданной в Ленинграде Комитетом популяризации художественных изданий в 1927 году. См.: И.Е. Репин. Автобиографические заметки. Ответы на вопросы Сергея Эрнста, 1926 г. Публикация И.А. Бродского («Художественное наследство», т. 1, стр. 373).

1. Репин имеет в виду главу своей книги «Далекое близкое», посвященную Чугуевским живописцам, в которой он подробно рассказывает о трагической судьбе талантливого художника Л.И. Персанова, потерявшего рассудок.

 
 
Венчание Николая II и великой княжны Александры Федоровны
И. Е. Репин Венчание Николая II и великой княжны Александры Федоровны, 1894
Великая княгиня Софья в Новодевичьем монастыре
И. Е. Репин Великая княгиня Софья в Новодевичьем монастыре, 1879
Портрет протодиакона
И. Е. Репин Портрет протодиакона, 1877
Босяки. Бесприютные
И. Е. Репин Босяки. Бесприютные, 1894
Портрет хирурга Н. И. Пирогова
И. Е. Репин Портрет хирурга Н. И. Пирогова, 1881
© 2021 «Товарищество передвижных художественных выставок»