Валентин Александрович Серов Иван Иванович Шишкин Исаак Ильич Левитан Виктор Михайлович Васнецов Илья Ефимович Репин Алексей Кондратьевич Саврасов Василий Дмитриевич Поленов Василий Иванович Суриков Архип Иванович Куинджи Иван Николаевич Крамской Василий Григорьевич Перов Николай Николаевич Ге
 
Главная страница История ТПХВ Фотографии Книги Ссылки Статьи Художники:
Ге Н. Н.
Васнецов В. М.
Касаткин Н.А.
Крамской И. Н.
Куинджи А. И.
Левитан И. И.
Малютин С. В.
Мясоедов Г. Г.
Неврев Н. В.
Нестеров М. В.
Остроухов И. С.
Перов В. Г.
Петровичев П. И.
Поленов В. Д.
Похитонов И. П.
Прянишников И. М.
Репин И. Е.
Рябушкин А. П.
Савицкий К. А.
Саврасов А. К.
Серов В. А.
Степанов А. С.
Суриков В. И.
Туржанский Л. В.
Шишкин И. И.
Якоби В. И.
Ярошенко Н. А.

И.Я. Гинцбург

Я познакомился с Репиным, когда был ребенком. Меня привез в Петербург, прямо к нему, Марк Матвеевич Антокольский. Репин был первым русским художником, с которым я познакомился. Когда мы приехали, помню, он сидел и рисовал. Рядом примостился его брат и читал ему что-то вслух. Марк Матвеевич поздоровался с другом и затем сказал:

— Илья, вот мальчик, о котором я тебе рассказывал.

Репин поднял голову, посмотрел на меня и улыбнулся такой улыбкой, которую я всю жизнь помню. После я видел, что, когда он встречался с людьми, которые его интересовали, он всегда улыбался.

Тогда же я поселился у Репина. Антокольский скоро уехал, поручив ему заботу обо мне. Репину удалось определить меня в пансион, откуда я часто приходил к нему и рисовал у него, а также и у других художников.

Шли годы. Я получил образование, стал скульптором, а встречи и дружба с Репиным продолжались. Мне часто приходилось его видеть у Стасова, с которым он очень дружил.

Репин и Стасов оказались необходимы друг другу, дополняли друг друга, между ними установилось теснейшее единение. В дальнейшем, сколько бы они ни ссорились, как ни расходились иногда, все это было скоропреходящим: их связывало искусство, вера в реализм, любовь к правде.

Стасов умел угадывать молодые таланты. Когда он находил новый талант, он приходил в такой восторг, с такой силой и в таких выражениях расхваливал его, что это многих смешило. Многие на него за это нападали, но впоследствии вынуждены были признать, что Стасов был прав в оценке новооткрытого таланта.

Репин и Стасов были сделаны из одного теста. Один теоретически, другой практически боролись за реализм в искусстве. Репин от этой дружбы много выиграл. Стасов делал все возможное, чтобы поднять Репина, повысить его кругозор, свести и познакомить его с прогрессивными деятелями культуры.

От такой опеки духовное развитие Репина подвигалось буквально на глазах. Он получил возможность писать портреты выдающихся людей, беседовать с ними, учился у своих новых знакомых, набирался знаний, слушал лекции, посещал собрания и концерты.

Атмосфера, в которой жил Репин в годы своей молодости, поднимала его духовно, давала возможность интеллектуально развиваться, и он, как губка, вбирал в себя все значительное, важное. Он горячо любил Россию. И где бы ни был, всегда вспоминал о ней. Я бывал с ним в Италии, во Франции, он везде прекрасно себя чувствовал, но скоро тянулся домой, только на родине он мог работать в полную силу, без этой почвы его талант увядал.

Меня всегда поражала замечательная черта в Репине — его работоспособность. Я ничего подобного не видел ни у кого за всю жизнь. Все художники, как правило, любят искусство и служат ему верой и правдой, но Репин был какой-то особенный. Карандаш и альбом были с ним буквально всегда. Сидит ли он на концерте, на каком-нибудь парадном обеде, на собрании — везде вынимает свой альбом и скромно, чтобы никто не видел, садится в уголок и рисует. Для него изучение зримого мира, и в первую очередь человека, было величайшим наслаждением.

Однажды я прихожу к Репину, он сидит во фраке перед этюдником и пишет что-то. Я удивленно спрашиваю его, что это значит. Он отвечает, что во что бы то ни стало должен закончить драпировку. Он необычайно дорожил временем и не любил пустых разговоров. Всегда в его беседе чувствовалось, что это был разговор художника. Беседуя, он неустанно изучал человека, с которым разговаривал. Видели бы вы, что выражали его глаза, когда он наблюдал человека. Нередко он неожиданно спрашивал:

— Может быть, вы зайдете ко мне на минуту, я маленький набросок сделаю?

Еще о чем я хочу рассказать — это о нашей совместной работе с Репиным над образом Льва Толстого. Нам посчастливилось провести целый месяц в Ясной Поляне и жить вместе, в одной комнате. Мы обо всем переговорили, и главное, что нас тогда интересовало, это, конечно, личность самого Толстого. Я заметил, что Репин просто был в него влюблен. Он даже сделался вегетарианцем на это время, многое принял от его идей и слушался его во всем.

Но главное, что делал тогда Репин, — это бесконечно рисовал Толстого. Одних набросков он сделал более пятидесяти штук. Толстой любил Репина и позволял ему зарисовывать себя даже тогда, когда он работал или отдыхал в лесу.

Расскажу один эпизод из времени нашего совместного пребывания у Толстого. Мы все трое купались в купальне на речке. После купания Репин стал было вытираться полотенцем, но его остановил Толстой.

— Что вы делаете? — сказал он ему. — Тело должно само на солнце высохнуть. Учитесь у природы. Животные обсыхают естественно, когда выходят из воды.

Репин немедленно подчинился авторитету Толстого и, не докончив вытирания, бросил полотенце. После этого он всем говорил:

— Очень советую вам никогда не вытираться полотенцем после купания, — и ссылался на Толстого.

Я всегда восхищался еще одной чертой художника, очень свойственной Репину в течение всей жизни. Он был в высшей степени скромен. Он не гнался за славой и не стремился быть известным. Многие завистники говорили: «Какой же это художник, который неизвестен Парижу?»

Однажды его друзья хотели устроить юбилей по случаю тридцатилетия художественной деятельности Репина, но он решительно воспротивился и послал им письменное обращение с просьбой, что если они его любят и уважают, то пусть не чествуют официально.

Насколько Репин был скромен, говорит, например, его сравнение с Семирадским. Один раз мы пошли к Семирадскому вдвоем. Я давно знал Семирадского и даже позировал ему для картин «Александр Македонский» и «Орел». Когда мы пришли к Семирадскому, нас встретили лакеи, роскошь. Ничего подобного никогда у Репина не бывало. Мы поздоровались, и Репин, очевидно, для того, чтобы сделать приятное хозяину, сказал, что привез поклон от товарищей.

— Каких товарищей? — переспросил Семирадский.

Репин назвал имена Поленова, Максимова, Савицкого.

— Это не мои товарищи! — перебил Семирадский. — У меня один товарищ — Котарбинский. Это мой друг, поляк, остальные мне не товарищи.

Я потом спросил Репина: неужели Семирадский и к нему так высокомерно относится?

— А что же, он талантливый человек, — оправдывающе заметил Репин.

Свои произведения Илья Ефимович оценивал всегда очень скромно и не любил, когда его хвалили.

Зато всякой удаче товарищей он был несказанно рад. Помню, мы были на выставке, где появилась скульптура неизвестного дотоле П. Трубецкого. Репин пришел в восторг.

— Это что-то особенное! — восторгался он.

С тех пор Трубецкой сделался одним из любимейших его друзей, и впоследствии, когда имя скульптора стало широко известно и он стал автором памятника Александру III, Репин неустанно хвалил это произведение. Мало того, по-моему, только он и хвалил, остальные или ругали, или помалкивали.

В 1900 году Репин переехал в Куоккала, где он прожил тридцать лет.

Он увлекся новой жизнью, стал строить мастерскую. В конце концов получилось какое-то странное курьезное здание, напоминающее теремок. Репина много и охотно навещали в его «Пенатах», даже было целое пилигримство к великому художнику. Бывало, приезжаешь в «Пенаты» и видишь, как отовсюду тащатся люди. Знаешь, что все они идут к Репину.

Илья Ефимович был очень гостеприимен, добродушен и с удовольствием выслушивал критические замечания по поводу своих картин.

Об этом периоде его жизни много писалось, вряд ли я смогу что-либо добавить.

Когда свершилась Октябрьская революция, Репин оказался за рубежом, в Финляндии. Силою событий он был отделен от жизни народа, от друзей. О своих последних встречах с Репиным я уже писал и говорил не раз и поэтому не буду повторять то, что уже известно.

Я хотел бы сказать еще о самой удивительной черте его характера. Он горячо любил жизнь, людей, созданный ими мир культуры. В нем было обожание человека, обожание природы, и все, что в искусстве искажало натуру, он называл «отсебятиной». Он был великим реалистом.

Примечания

Воспоминания были прочитаны автором на вечере, посвященном памяти Репина, в Ленинградском Доме художника 15 февраля 1937 года. Печатаются в сокращенном виде. Архив И.А. Бродского, Ленинград. Машинописная копия.

Илья Яковлевич Гинцбург (1859—1939) — скульптор. Учился в Академии художеств в 1878—1886 годах, звание художника получил за скульптуру «Фигура носильщика, несущего на одном плече тяжесть убитого зверя». С 1911 года — академик скульптуры. Автор многих жанровых композиций, скульптурных портретов и монументальных произведений.

Приложение. Письма И.Е. Репина И.Я. Гинцбургу

1

16 ноября [18]93 г. Венеция

Многоуважаемый Илья Яковлевич.

Никак не мог собраться ответить. Перед отъездом я забыл спросить Вас. Вероятно, формовка и проч. Вам стоило порядочно. Вы после мне скажете, а пока я прилагаю здесь 10 р. Не знаю, дойдут ли в заказном письме. Мне так совестно разорять Вас, а Вы ни слова не сказали, и я забыл.

Вы, я думаю, слышали уже, что я покойник. Владимир Васильевич похоронил меня1. Ему в тягость друзья; он их много уже похоронил и привык.

Жалею, что не имею времени писать подробностей... Венеция такая прелесть. Вечно юная, вечно прекрасная.

Будьте здоровы. Ваш

И. Репин.

Черкните мне в Неаполь — poste restante, как дойдут до Вас эти 10 р. И пожалуйста, если будете иметь свободное время, напишите также обо всем, обо всех наших друзьях и знакомых. Мне отсюда писать нечего. Вы тут все знаете. Поклонитесь Елене Павловне2, передайте ей за Краков мое большое спасибо. Если бы не она, я бы туда не заглянул. А мы там с Юрой прекрасно время провели.

2

1 дек[абря 1893 г.]3. Неаполь

Многоуважаемый Илья Яковлевич

В Неаполе я пробуду целый месяц, как думаю теперь. Прошу Вас, если что будет, пишите пока сюда.

Мюнхенское письмо Владимира Васильевича я получил и уже ответил ему. В его огорчении виноват он сам — он, как видно, не дал себе труда даже понять смысла моего письма и сейчас же встал на дыбы и хоронить, хоронить поскорей меня. Если я пишу, что в нашем национальном самосознании он играл самую видную роль, так это еще не значит, чтобы я отрекался от прежних своих убеждений и проповедую какие-то новые... Просто возмутительно! Я нишу сначала, что буду писать свои мимолетные впечатления и мысли об искусстве, а там вообразили сейчас, что я проповедую новое учение, отчего-то отрекаюсь... Какой все это вздор. Пишу я все то, что всегда говорил и думал. При Вас же между нами за Брюллова столько раз бывали споры. Что же я нового написал?!

Разумеется, если человек возьмет на себя ответственность за все мысли другого, то ему придется всю жизнь негодовать и ссориться. Отчего же я никогда не заявлял претензий В[ладимиру] Васильевичу, что бы он ни писал. Всякий имеет право выражаться свободно. И вы увидите из дальнейших писем, что ничего переменного во мне не произошло.

Ах, да знаете, я просто готов рвать себе волосы, что я полез в эту паршивую газету. Меня втянул П.И. Вейнберг4, а сам теперь вышел. И вот человек: то упрашивал писать, а теперь, до сих пор, ни одного слова в ответ на мои все письма и просьбы. Мне только прислал три № газеты; я просил присылать в Неаполь — никакого ответа, ничего нет до сих пор. Я решительно ничего не знаю здесь — те прежние три номера с такими опечатками, что просто тошно от досады...

Я это писание прекратил совсем и если бы мог, отнял бы там сейчас же еще не напечатанные письма. Черт знает, в какую компанию я попал! Да и к чему этот хлам — мало еще бумаги исписано!

Да, этот П.И. Вейнберг совсем свинья по отношению ко мне — я надеюсь его поблагодарить при случае.

Но какой чудак Антокольский! В Риме я пробыл 5 суток, был даже в Кафе Греко, стоял в Авиэди рядом и не вообра[жал], чтобы теперь кто-нибудь тут адресовался — отчего же не poste restante? Теперь не знаю, когда получу. А что он писал, не знаете?

Как здесь превосходно, тепло! Я пишу у открытого окна, ветер даже не колышет свечей. Море шумит перед нашим Hotel'ем, Везувий курит красным огнем. Днем был проливной теплый июльский дождь. Наконец-то мы догнали теплое лето. Что за край! Рай!

Ваш И. Репин

3

Февраль [1894 г.]5

Дорогой! Илья Яковлевич.

Спасибо Вам за присылку 1-го фельет[она] Бурен[ина]. Неужели Вы серьезно думаете, что можно не только связываться, но и что-нибудь разъяснить «бешеному волку», как Вы его верно называете. Я пи на одну минуту не допускаю, чтобы Влад[имир] В[асильевич] нуждался в чьей-нибудь защите. По-моему, он его сверзил, и если вздумает его сверзить, то и еще сверзит6.

Но что можно сделать гадине, кот[орая] имеет способность вмиг отращивать у себя все отрубленные члены. А мне и связываться не стоит. На всякую мою вымученную строку этот нахал будет весело изрыгать столбцы ругани; он только этого и ждет! Да что он за писатель, чтобы с ним полемизировать? — Это самый кабацкий бахвал!

Нет, я с ним разговаривать не в состоянии. Самое лучшее, не обращать на него внимание. Что он имеет публику свою, мало ли кто ее не имеет, у всякого свое.

Будьте здоровы.

Ваш И. Репин.

4

Сентябрь [1907 г.]7

Дорогой Илья Яковлевич.

Лев Николаевич обещается что-нибудь написать с Влад[имира] Васильевича для нашей книжки8, но просит, чтобы ему напомнили о крайнем сроке присылки. Будьте добры, попросите С.А. Венгерова или Дмитрия Вас[ильевича]9, или обоих вместе, чтобы Льву Ник[олаевичу] подтвердили. А он обещал.

Ваш И. Репин.

Здесь очень хорошо. Погода дивная; я только что вернулся с прогулки верхом, в обществе Л[ьва] Н[иколаевича].

5

11 ноябр[я 190]8 г. Куоккала

Дорогой Илья Яковлевич.

Какая прелесть! Как это просто открылся ларчик! Вот так найдено! Разумеется, что же может быть лучше: и весь памятник10 — дивный монумент — и Вы же его и увековечите — популяризируете!!! Браво! Бра-аво-о!

Не уменьшить ли только капельку скалы? И вам будет значительнее, да и жетон, если будет чуть-чуть меньше, не худо будет? А-сь?

Ах, какая непоправимая досада! Не увидит этого всего наш незабвенный друг, благороднейший человек Владимир Васильевич Стасов!!!

Как бы он восторгался!!

Будущую среду будем ждать Вас с Мих[аилом] Алекс[андровичем] или одного, если ему что помешает.

Ваш И. Репин.

6

[Конец 1929 г.]11

Дорогой Илья Яковлевич.

Недавно я прочитал в газетах, что Д.И. Менделееву будет отлита для Академии наук бронзовая статуя12. Сейчас же, глядя на прекрасную Вашу статую эту, стоявшую у меня на столе, в радиактивной комнате13, и отличающуюся феноменальным весом, я решил, что эту статую будете делать Вы — это большое дело. Следует начинать делать литейную мастерскую. Так я мечтаю, но я хотел бы получить от Вас подтверждение, что это так будет. А я желаю Вам прочнейшего успеха. Так хочется получить от Вас подтверждения.

По-прежнему Вам преданный —

Илья Репин

Примечания

Первое, второе, пятое, шестое письма — ЦГАЛИ, ф. 733, оп. 1, ед. хр. 36. Третье, четвертое письма — НБА АХ СССР, Архив Репина. Автографы.

1. И.Е. Репин имеет в виду письмо В.В. Стасова, присланное им Репину после напечатания 31 октября 1893 года в «Театральной газете» его первого «Письма об искусстве» (от 23 октября 1893 г.) из Кракова. В этом письме Стасов выразил Репину горечь обиды в связи с его проповедью «чистого искусства».

2. Елена Павловна Тарханова-Антокольская (1868—1932) — племянница скульптора М.М. Антокольского. С Репиным она познакомилась у В.В. Стасова, и у них установились дружеские отношения. Е.П. Антокольская занималась скульптурой под руководством И.Я. Гинцбурга. В 1905 году вышла замуж за профессора И.Р. Тарханова.

3. Датируется по содержанию письма Репина Гинцбургу от 16 ноября 1893 года из Венеции.

4. Петр Исаевич Вейнберг (1830—1908) — историк литературы, переводчик многих европейских классиков, редактор «Театральной газеты», издававшейся Е.В. Остолоповым. Газета существовала с июля по ноябрь 1893 года. В ней были напечатаны «Письма об искусстве» Репина.

5. Датируется по фельетону В.П. Буренина.

6. Фельетон В.П. Буренина «Критические очерки» («Новое время», 1894, 28 января) был направлен против Репина в связи с его выступлением в печати со статьями об искусстве. Буренин злобно критикует творчество Репина за «реализм и тенденциозность» и следование советам Стасова, «по указке» которого он искал для своих картин «безобразную и дикую натуру». Буренин выражал надежду, что Репин теперь отрекся от Стасова, который «добрых тридцать лет проповедовал в искусстве презрение к красоте форм, к истинной художественности выполнения и рекомендовал взамен красоты грубое тенденциозное безобразие, воображая, что оно-то и есть идеал нашего «национального искусства».

В.В. Стасов в ответной статье «Два слова г. Буренину» («Новости и биржевая газета», изд. 1, 1894, 6 февраля) дал резкую отповедь измышлениям реакционного журналиста.

В письме к Стасову 14 февраля 1894 года Репин писал из Неаполя: «Спасибо Вам, что Вы взмахнули за меня Вашим богатырским копьем и растоптали гадину [...] Илиасу [Гинцбургу] я очень, очень благодарен — я все получаю своевременно и аккуратно» (И.Е. Репин и В.В. Стасов. Переписка. Т. 2. М.—Л., «Искусство», 1949, стр. 199).

7. Датируется годом, когда велась подготовка сборника, посвященного памяти В.В. Стасова.

8. Имеется в виду подготавливаемая к печати книга «Незабвенному Владимиру Васильевичу Стасову. Сборник воспоминаний» (СПб., 1908).

9. Дмитрий Васильевич Стасов — брат В.В. Стасова, известный адвокат, общественный и музыкальный деятель.

10. Надгробный памятник В.В. Стасову (1908) работы И.Я. Гинцбурга. Установлен в некрополе Александро-Невской лавры в Ленинграде.

11. Датируется по ответному письму И. Гинцбурга от 21 января 1930 года, опубликованному в книге «Скульптор Илья Гинцбург» (Л., «Художник РСФСР», 1964, стр. 220).

12. Памятник Д.И. Менделееву (1932) — бронзовый бюст работы И. Гинцбурга. Установлен перед зданием Палаты мер и весов в Ленинграде.

13. Так Репин называет комнату, в которой находился радиоприемник.

 
 
Венчание Николая II и великой княжны Александры Федоровны
И. Е. Репин Венчание Николая II и великой княжны Александры Федоровны, 1894
Великая княгиня Софья в Новодевичьем монастыре
И. Е. Репин Великая княгиня Софья в Новодевичьем монастыре, 1879
Абрамцево
И. Е. Репин Абрамцево, 1880
Аллея в парке. Качановка
И. Е. Репин Аллея в парке. Качановка, 1880
Босяки. Бесприютные
И. Е. Репин Босяки. Бесприютные, 1894
© 2021 «Товарищество передвижных художественных выставок»